Соня (fossa_s) wrote,
Соня
fossa_s

Все, теперь меня это преследует... Сейчас даже в каком-то сериале героиня сказала в ответ на предложение увезти ее на край света :"Я не могу, я умерла". В это же время читаю Сартра:
"Анни устремила на меня невидящий взгляд. Сейчас она заговорит. Я жду
трагического монолога на уровне ее маски, жду погребального песнопения.
Но она произносит короткую фразу:
-- Я живой мертвец.
Тон не вполне соответствует лицу. Он не трагичен: он страшен -- в нем
сухое отчаяние, без слез, без жалости. Да, что-то в ней безнадежно иссохло.
Маска упала, Анни улыбается.
-- Я вовсе не грущу. Иногда меня это даже удивляло, и зря: о чем мне
грустить? Когда-то я была способна на пылкие страсти. Я страстно ненавидела
свою мать. Или вот тебя, -- с вызовом говорит она, -- тебя я страстно
любила."
Никогда прежде не сталкивалась с таким количеством живых мертвецов. Но Сартр помог мне понять, что это вообще неважно. Нет никакой разницы живой ли, мертвый, ощущаешь ли это, осознаешь ли... В общем, мне понравилось его читать. Заодно процитирую тут отрывок про гуманизм, чувствую, мне захочется его перечитать.

"-- Но... если вы не сочтете мой вопрос нескромным, нельзя ли узнать,
для чего вы пишете, мсье? -- спрашивает он с притворным удивлением.
-- Гм... не знаю, просто так, чтобы писать.
Я дал ему повод улыбнуться; он полагает, что смутил меня.
-- Неужели вы стали бы писать на необитаемом острове? Разве люди пишут
не для того, чтобы их прочли?
Он просто по привычке облек фразу в вопросительную форму. На самом деле
она утвердительна. Мягкость и робость, покрывавшие его точно лак, сразу
облупились, я его больше не узнаю. В чертах появилось тяжеловесное упрямство
-- это твердыня самодовольства. Еще не оправившись от изумления, я слышу,
как он говорит:
-- Пусть мне скажут: я пишу для определенного социального круга, я пишу
для своих друзей. Это я могу понять. Может быть, вы пишете для потомства...
Но так или иначе, мсье, вопреки самому себе вы пишете для кого-то. -- Он
ждет ответа. И так как ответа нет, слабо улыбается. -- Быть может, вы
мизантроп?
Я знаю, что кроется за этой лицемерной попыткой примирения. В общем-то,
он требует от меня самой малости -- всего только согласиться навесить на
себя ярлык. Но это ловушка: если я соглашусь, Самоучка восторжествует; меня
тут же переиначат, обработают, обойдут, ибо гуманизм подхватывает и
переплавляет в единый сплав все возможные точки зрения. Спорить с гуманизмом
впрямую -- значит играть ему на руку; он живет за счет своих противников.
Есть племя упрямых, ограниченных людей, настоящих разбойников, которые
всякий раз ему проигрывают -- любую их крайность, самое злобное неистовство
гуманизм переварит, превратив в белую, пенистую лимфу. Он переварил уже
антиинтеллектуализм, манихейство, мистицизм, пессимизм, анархизм, эготизм:
все они превратились в различные этапы развития мысли, в ее незавершенные
формы, все оправдание которых только в нем, в гуманизме. В этой теплой
компании найдется место и для мизантропов; мизантропия -- это не что иное,
как диссонанс, необходимый для общей гармонии. Мизантроп -- это человек, и,
стало быть, гуманист в какой-то мере должен быть мизантропом. Но это
мизантроп по науке, он умеет дозировать свою ненависть, он для того сначала
и ненавидит человека, чтобы потом легче было его возлюбить.
Но я не хочу, чтобы меня превращали в эту составную, не хочу, чтобы на
моей прекрасной алой крови жирело это лимфатическое чудовище: я не совершу
глупости и не стану рекомендоваться "антигуманистом". Я просто НЕ гуманист,
только и всего.
-- На мой взгляд, -- говорю я Самоучке, -- людей так же невозможно
ненавидеть, как невозможно их любить.
Самоучка смотрит на меня отдаленным, покровительственным взглядом. И
шепчет, словно не отдавая себе в этом отчета:
-- Их надо любить, их надо любить...
-- Кого надо любить? Тех людей, что сидят здесь?
-- И этих тоже. Всех.
Он оборачивается к сияющей молодостью парочке -- вот кого надо любить.
Потом созерцает седовласого господина. Потом переводит взгляд на меня, на
его лице я читаю немой вопрос. Я отрицательно мотаю головой: "Нет". Он
смотрит на меня с сожалением.
-- Да и вы сами, -- раздраженно говорю я, -- вы сами тоже их не любите.
-- В самом деле, мсье? Может быть, вы разрешите мне с вами не
согласиться?
Он опять стал почтителен до кончиков ногтей. Но взгляд его полон
иронии, как будто его насмешили -- дальше некуда. Он меня ненавидит. Зря я
расчувствовался в отношении этого маньяка.
-- Стало быть, вы любите вот этих двух молодых людей которые сидят за
вашей спиной? -- в свой черед спрашиваю я.
Он снова смотрит на них, раздумывает.
-- Вы хотите, -- с недоверием начинает он, -- заставить меня сказать,
что я их люблю, хотя совсем не знаю. Да, мсье, признаюсь, я их не знаю...
Если только сама любовь и не есть истинное знание, -- добавляет он,
самодовольно смеясь.
-- Что же вы тогда любите?
-- Я вижу, что они молоды, и люблю в них молодость. В числе всего
прочего. -- Он замолкает и прислушивается. -- Вы слышите, о чем они говорят?
Слышу ли я! Молодой человек, ободренный благосклонностью окружающих, в
полный голос рассказывает о футбольном матче, который его команда в прошлом
году выиграло у клуба из Гавра.
-- Он рассказывает ей какую-то историю, -- говорю я Самоучке.
-- Вот как! Мне не удается разобрать слова. Но я слышу голоса -- нежный
голос, громкий голос, они чередуются. Это... это так славно.
-- А вот я, к несчастью, еще слышу, о чем они говорят.
-- Ну и что?
-- А то, что они играют комедию.
-- В самом деле? Быть может, комедию молодости? -- с иронией вопрошает
он. -- Позвольте мне, мсье, считать ее очень благотворной. Но разве
достаточно получить в ней роль, чтобы снова оказаться в их возрасте?
Я глух к его иронии.
-- Вы сидите к ним спиной, -- продолжаю я, -- вы не слышите, о чем они
говорят... Ну, а какого цвета волосы у молодой женщины?
Он смущен.
-- Волосы, гм... -- Украдкой оглянувшись на молодых людей, он снова
обретает уверенность. -- Черные
-- Вот видите!
-- Что именно?
-- А то, что вы их вовсе не любите, этих двоих. Вряд ли вы узнаете их
на улице. Для вас они всего только символы. Вас умиляют не они, вас умиляет
Человеческая Молодость, Любовь Мужчины и Женщины, Человеческий Голос.
-- Ну и что? Разве всего этого не существует?
-- Конечно нет! Не существует ни Юности, ни Зрелости, ни Старости, ни
Смерти...
Лицо Самоучки, желтое и жесткое, как айва, перекосилось в осуждающей
гримасе. Но я гну свое.
-- Взять, к примеру, старика за вашей спиной, вот того, который пьет
воду Виши. Полагаю, вы любите в нем Человека в зрелых годах. Человека в
зрелых годах, который мужественно идет к закату дней и следит за собой,
потому что не хочет опускаться?
-- Совершенно верно, -- говорит он с вызовом.
-- И вы не видите, что это подонок?
Он смеется, он считает меня сумасбродом, он мельком оглядывается на
красивое лицо в рамке седых волос.
-- Допустим, мсье, что он производит такое впечатление. Но как вы
можете судить о человеке по его лицу? Лицо человека, когда он расслабился,
ни о чем не говорит.
Слепцы гуманисты! Это лицо говорит так много, так внятно -- но смысл
лица никогда не доходит до их нежной абстрактной души.
-- Как вы можете, -- продолжает Самоучка, -- обездвижить человека и
сказать о нем: он ЯВЛЯЕТ СОБОЙ то-то и то-то? Кому под силу исчерпать
человека? Кому под силу познать все его душевные богатства?
Исчерпать человека! Походя снимаю шляпу перед католическим гуманизмом,
у которого Самоучка, сам того не ведая, позаимствовал эту формулировку.
-- Я знаю, -- говорю я. -- Знаю, что все люди достойны восхищения. Вы
достойны восхищения. Я достоин восхищения. Само собой, в качестве созданий
Божьих.
Он смотрит на меня не понимая.
-- Вы, конечно, шутите, мсье, -- говорит он немного погодя, криво
усмехаясь. -- Но люди и в самом деле достойны восхищения. Трудно, мсье,
очень трудно быть человеком.
Сам того не замечая, он удалился от любви к ближнему во Христе. Он
качает головой и в силу удивительного закона мимикрии становится похожим на
беднягу Геенно.
-- Извините, -- говорю я, -- но в таком случае я не вполне уверен, что
я человек: я никогда не замечал, что быть человеком так уж трудно. Мне
казалось: живешь себе и живи.
Самоучка от души смеется, но глаза у него остаются недобрыми.
-- Вы слишком скромны, мсье. Чтобы вынести свой удел -- удел
человеческий, вам, как и всем остальным, нужен большой запас мужества. Любая
из грядущих минут, мсье, может стать минутой вашей смерти, и, зная это, вы
способны улыбаться. Ну разве это не достойно восхищения? В самом ничтожном
вашем поступке, -- язвительно добавляет он, -- заложен неслыханный героизм."
Tags: книги
Subscribe

  • (no subject)

    Убедила меня мама ещё одну книгу прочитать. На этот раз детектив "охотничий дом" Люси Фоли. Мне опять не понравилось. Не буду описывать все…

  • "Поспорили о метафизике сна"

    Поспорили недавно с мамой об одной книге. Спор очень показательный - всегда у меня так. В общем, мама посоветовала мне прочитать книгу Донны Тартт…

  • (no subject)

    Сагитировали меня начать читать книгу Евгения Водолазкина. Прочитала 40 страниц. это не Пелевин Это какой-то пиздец - ни сюжета, ни идеи,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments

  • (no subject)

    Убедила меня мама ещё одну книгу прочитать. На этот раз детектив "охотничий дом" Люси Фоли. Мне опять не понравилось. Не буду описывать все…

  • "Поспорили о метафизике сна"

    Поспорили недавно с мамой об одной книге. Спор очень показательный - всегда у меня так. В общем, мама посоветовала мне прочитать книгу Донны Тартт…

  • (no subject)

    Сагитировали меня начать читать книгу Евгения Водолазкина. Прочитала 40 страниц. это не Пелевин Это какой-то пиздец - ни сюжета, ни идеи,…